Vlad Kulkov and Pavel Pepperstein

About exhibition "Under volcano auspice" (09/07/14 -29/08/14)
August 6, 2014

БЕСЕДА ВЛАДА КУЛЬКОВА С ПАВЛОМ ПЕППЕРШТЕЙНОМ

К ВЫСТАВКЕ «ПОД ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ ВУЛКАНА»

09/07/14 -29/08/14

 

Павел Пепперштейн: Расскажи о проекте

Влад Кульков: В целом, если кратко это описать, то это поэтический процесс, мне хотелось бы в этом увидеть такую, цельную поэтическую штуку, и одновременно, имея в виду какое-то количество изобразительных пространств, я размышлял вовсе о другом, что в итоге формализовалось в такую метафору огнедышащей горы. Выставку я в итоге решил назвать «Под покровительством вулкана». И размышления в языковом плане шли о возможности наличия некоего влиятельного синдиката, в голове которого находится огнедышащая гора, под гнетом информации о тектонических сдвигах и манипуляций с этой информацией, процветает какая-то очень хрупкая образность и хрупкая жизнь, окружающая эту гору.

 

Павел: Интригующе. Тема, огнедышащей горы, вулкана, конечно очень гипнотизирующая.  А что натолкнуло тебя на данную образность и вообще вулканические переживания – характеры каких-то пространств или временных отрезков?

Влад: Мне кажется, во многом это связано с практикой нахождения взаимосвязей всего со всем и таких грезах возможной целостности, неделимости мира во всех его органических и неорганических проявлениях, и, поэтому появился момент вулканической активности. Это для меня какая-то такая первоначальная земля, т. к. детство я провел на Камчатке, где все кипело и извергалось. Причем, опять же, извергалось не при мне. Не то, что я был малышом, помещенным в окружение гейзеров, но я чувствовал, что где-то есть эта гора, одна, другая, третья и четвертая.  У меня было чувство того, что где-то творится этот мир здесь и сейчас, и я к этому, так или иначе, причастен. С одной стороны, это была интуиция того, что здесь есть вот это творение, и каждый раз, когда был какой-то пик в виде землетрясения и извержения, я засыпал незадолго до, и не просыпался ни в коем случае, по словам родителей. Уже в сознательном возрасте я несколько раз наблюдал это во время землетрясений в других частях света, и это был, наверное, самый безмятежный сон из возможных. А потом, я смутно помню, что я открывал глаза и видел раскачивающиеся люстры, одетых в теплую одежду людей, а я находился в какой-то такой колыбели. А однажды я уснул в шалаше. Мы строили шалаш, и землетрясение вот-вот должно начаться, и я понимаю, что как-то, меня тоже куда-то туда втягивает в …

 

Павел: Магический сон.

Влад:  Да-да-да, в основание папоротника.

 

Павел: То есть ты воспринимал землю как колыбель. Что, собственно, и правильно, она таковой же и является. И, соответственно, когда колыбель начинала раскачиваться, ты невольно засыпал, апеллируя к хаотическому магматическому своему переживанию как к изначальному, что тоже вполне логично. Хотя, к сожалению, в детстве я не имел опыта жизни на Камчатке, как и во взрослом возрасте, но при этом очень большой участок детства, очень большой его период, я имел какое-то непосредственное отношение к миру землетрясений, потому что мой отчим был сейсмологом и работал на центральной сейсмографической станции СССР. Там были сейсмографы, то есть машины, которые улавливают колебания со всех точек земного шара, они считывали землетрясения в любой точке земли. И при этом как-то еще постоянно пытались их предсказывать и предугадывать заранее. Мой отчим занимал достаточно скромную должность рядового сотрудника сейсмографического института и станции. Поскольку он был очень такой мягкий, отзывчивый и телепатический человек, а еще работал в таком месте, он очень притягивал к себе огромное количество безумцев, которых волновала тема землетрясений, и которые являлись туда в основном с утверждениями, что они могут помочь отделу сейсмологии тем, что они чувствуют эти землетрясения заранее и могут поучаствовать в деле их предупреждения. Мой отчим очень внимательно проверял данные каждого из сумасшедших граждан. В основном, надо сказать, что сумасшедшие граждане не очень четко отслеживали землетрясения, но были выделены несколько людей, чей сейсмограф в мозгу работал адекватно. Впоследствии довольно долгого отбора был выделен конкретно один человек по фамилии Вальфсон, который не давал сбоев никогда. Он четко, примерно за какое-то время мог рапортовать о том, что где-то будет землетрясение. Он не мог, конечно, сообщить о том, где именно  произойдет землетрясение, это было не в его компетенции, но он четко говорил, что сейчас оно будет происходить через столько-то. Чтобы еще более развить тему рождения художника из жерла огнедышащего  вулкана, либо из трещины, образующейся на иконе в процессе землетрясения – это, конечно, ануфриевская легенда детства о знаменитом Ташкентском землетрясении. Это землетрясение очень сильно разрушило город, весь практически Ташкент, и, когда оно произошло, там как раз находилась мама Сережина с очень маленьким микро-Сережей. И тоже четко сейсмограф сработал, в данном случае материнский, и она вдруг совершенно опрометью вскочила, подпрыгнула, подхватила маленького Сережу, выхватив его из кроватки, и со всей дури выбежала на улицу с ним и встала посередине нее. В этот момент все тряхнуло, и все эти дома прямо сложились, и рухнули. Вот так она спаслась и Сережу спасла. Сережа очень часто рассказывает эту историю, момент начала какого-то зарождения. Не то, чтобы он помнил этот момент, но, тем не менее, он все равно считает это моментом зарождения себя, или какой-то грозовой субстанции искусства в себе. Искусство, с одной стороны, представляет собой некий магматический порыв или прорыв. А, с другой стороны, оно всегда связано с такой постылой вещью, как труд. В контексте смутного времени, в котором мы живем, и таких смутных событий смутного времени, как Манифеста смутного времени и прочие события в этом роде, украинские жестокие беспорядки и европейское мракобесие и прочие отвратительные явления, можно ли это расценивать как тоже какие-то формы вулканической активности, видимо, магматических каких-то проскоков или пролетов, очень мощных, и отлавливается ли в этом не благом моменте все-таки некое утешение, узнавание с этими родственными желаниями детства. И происходит ли, что меня больше всего интересует, конечно, эффект магического сна, потому что самое идеальное было бы, конечно, реагировать так же, как ты реагировал на такие реальные геофизические землетрясения. Сейчас вот я, например, с удовольствием бы погрузился в такой сон. Ощущаешь ли ты сейчас погружение в подобное состояние?

Влад: Здесь неоднозначно. Я просто пытаюсь одновременно проанализировать какие-то свои предшествующие размышления на эту тему, на тему именно вулканической мафии. То есть мы говорили уже о том, что данные или предощущение землетрясения могут быть какой-то самостоятельной информацией, а если говорить о подобии какой-то вот антицивилизационной, цивилизационной активности,  о чем-то вулканическом, то информация об этом имеет смысл, и, действительно, встречая такую, с одной стороны, хаотическую и шизофреническую составляющую этой вулканической активности, желаемо погрузиться в некое такое миротворящее сновидение, которое, возможно, каким-то образом, уравновесит эту структурность и расстроенность всех катаклизмов. Мне просто они видятся очень какими-то рассудочными.

 

Павел: Это конечно, так и есть, они упорядочены до тошнотворности.

Влад: Этот сон, он как возможность какого-то восполнения порядка и, в принципе, как какая-то очарованность другим смыслом хаоса. Хаосом именно таким, энигматическим, который, по идее, должен быть сверх-созидающим, но подчас это может развиваться совершенно иначе. Но в целом получается, что я в данном случае как-то органически оказываюсь связанным с вулканизмом, и, с другой стороны, вот по этой иерархии безумцев, которые предчувствуют землетрясения, ученых, которые способны превратить в определенную графическую картину урчание, дыхание планеты, а с третьей стороны, получаются уже вот действительно, люди, которые могут манипулировать этой информацией, шантажировать целые страны грядущим извержением.

 

Павел: Как-то раз в Москве произошло землетрясение очень слабое, в Москве вообще довольно слабая тектоническая активность, там редко очень бывают землетрясения, а если потряхивает, то в принципе очень несильно. И произошла странная вещь: у одних наших знакомых был маленький ребенок и жила няня - такая женщина немолодая, полная. И вот, когда это землетрясение стало происходить, эта няня вскочила и с невероятной скоростью и криком выбежала из квартиры босяком и в ночной рубашке, без ребенка. И самое поразительное, что с тех пор ее никто никогда не видел ни живую, ни мертвую. В этот момент она исчезла, причем остался ее паспорт, все ее вещи остались в квартире. Ее какое-то время ожидали, потом пошли в милицию. Ее искали и не нашли, она просто испарилась. И вот это очень странный такой момент, что хотя землетрясение не было такой силы, чтобы какие-нибудь образовывались трещины в земле, которые могли бы поглотить ее, но, тем не менее, возникло какое-то такое мистическое ощущение, что ее как-то поглотила земля, вздрогнувши. Достаточно даже небольшого вздрога, не нужно никаких трещин и никаких серьезных катаклизмов, чтобы какие-то в пространственно–временном континууме образовывались трещины, или надрывы, или какие-то изъяния, где в частности человек, в виде няни, может пропасть. Больше всего не хватает этого, очень смущает решительная быстрота, уверенность всех действий, скорость всех действий, очень не того ощущения, которое очень долго спасало мир, что все, что происходит, происходит на гигантской пороховой бочке, поэтому надо очень нежно, на пуантах двигаться, разговаривать, выражать свои чувства, почти как в японскую эпоху Хэйян, и это было спасительным осознанием. И вдруг это спасительное осознание угасло, и началось грубое такое удивление в каких-то очень решительных формах. Поэтому, чем больше художники, деятели культуры, сеют вокруг себя зерна сомнений, нерешительности, робости, боязливости и всего такого, тем, собственно, и правильнее поступают.

Влад: Я для стенограммы скажу, что я все это время как-то кивал активно. Ну в общем-то мне кажется, может быть, тогда на этом завершить.

 

Павел: Вот можно на этой ноте и завершить.

Влад: Здорово.

Павел: Такой землетрясенческий диалог.